Джон Фаулз - Башня из черного дерева



Молодой абстракционист-искусствовед Дэвид Уильямс, приезжает в гости к старому прославленному художнику Генри Бресли. Жизнь Дэвида состоит из условностей, а его картины лишены глубины и очарования. В отличие от гостя, старый мастер не признает никаких авторитетов и правил, для него существует лишь реликтовое, исконнное (и самое главное естественное) «Я». Башней из черного дерева он называет потаенное место, где притаился дух человека, подчинившего свою жизнь условностям, следованию моды и утратившим самого себя. Бресли отвергает авангард, кубизм, абстракцию, призывает Уильямса быть ближе к корням — «две сиськи, писька и всё что к ним прилагается». В Котминэ Дэвид Уильямс узнает и обретает другого Дэвид Уильямс в «естественной» среде существования, когда условности и их соблюдение не нужны.
Поделиться:

5 комментариев

butecretti
Дэвид и Бресли повернули назад, к дому. Старик показал тростью на машину:
– Завидую вам, ребята. В мои молодые годы девушки были не такие.
– Я полагал, что в двадцатые годы они были восхитительны.
Старик поднял палку в знак категорического несогласия.
– Полнейший вздор, мой друг. Не представляете. Полжизни уговариваешь, чтоб она легла с тобой. И полжизни жалеешь, что легла. А то еще и похуже. Триппер схватишь от какой нибудь шлюхи. Собачья жизнь. Не понимаю, как мы ее сносили.
Но Дэвид остался при своем мнении и знал, что другого от него и не ждут. В душе старик ни о чем не жалел, а если и жалел, то лишь о невозможном, о другой жизни. Беспокойная чувственность молодых лет все еще не покидала старого тела; внешность его никогда не была особенно привлекательной, но жила в нем какая то неуемная дьявольская сила, бросавшая вызов единобрачию. Дэвид попробовал представить себе Бресли в молодости: неудачник, равнодушный к своим бесчисленным неудачам, до крайности эгоистичный (в постели и вне ее), невозможный – и потому в него верили. А теперь даже те многочисленные скептики, что, должно быть, отказывались в него верить, были спокойны: он добился всего – известности, богатства, женщин, права быть таким, каким был всегда; эгоизм стал его ореолом, у него был свой мир, где удовлетворялась малейшая его прихоть, а весь остальной мир находился далеко, за зеленым лесным морем. Людям, подобным Дэвиду, всегда склонным рассматривать свою жизнь (как и свою живопись) в виде нормального логического процесса и считающим, что будущие успехи человека зависят от его умения сделать разумный выбор сейчас, это казалось не совсем справедливым. Разумеется, Дэвид понимал, что успеха никогда не добьешься, следуя правилам, что известную роль здесь играют случай и все остальное, подобно тому, как живопись действия и живопись момента составляют, по крайней мере теоретически, важную часть спектра современного искусства. И тем не менее созданный им образ продолжал жить в сознании: на вершине славы стоял старый, самодовольно улыбающийся сатир в ковровых домашних туфлях, с радостью посылающий проклятия здравому смыслу и расчету.
butecretti
Дэвид решился задать еще один вопрос:
– Почему вы так неохотно раскрываете свои источники?
Вопрос явно понравился старику – словно Дэвид, задав его, угодил в ловушку.
– Мой дорогой мальчик. Писал, чтобы писать. Всю жизнь. И не давать умникам вроде вас похваляться своими познаниями. Все равно что испражняться, да? Вы спрашиваете, зачем я это делаю. Как делаю. Ведь от запора можно умереть. Мне ровным счетом наплевать, как возникают мои замыслы. Никогда не придавал этому значения. Само собой получается, и все тут. Даже не знаю, как это начинается. Не до конца понимаю значение. И понимать не хочу. – Он кивнул головой на Брака. – У старого Жоржа была фраза: «Trop de racine». Да? Слишком много корня. Начала. Прошлого. А самого цветка нет. Вот этого самого. На стене. Faut couper la racine. Отрезать корень. Так он говорил.
– Живописцы не должны быть интеллектуалами?
Старик улыбнулся:
– Выродки. В жизни не встречал стоящего художника, который не считал бы себя интеллектуалом. Старый осел Пикассо. Ужасающий тип. Так и щелкает на тебя зубами. Скорее бы акуле доверился, чем ему.
– Но ведь он дает достаточно ясно понять, о чем пишет?
Старик даже фыркнул, показывая всю меру своего несогласия.
– Вздор, мой дорогой. Fumisterie. Сплошь. – И добавил: – Слишком быстро работал. На протяжении всей жизни – сплошное перепроизводство. Дурачил людей.
– А «Герника»?
– Хорошее надгробие. Позволяет всяким подонкам, в свое время плевавшим на Испанию, выражать теперь свои благородные чувства.
В тоне Бресли звучала горечь; вдруг вспыхнул крошечный красный огонек; что то еще болело. Дэвид видел, что разговор возвращается к спорам об абстракционизме и реализме и к воспоминаниям об Испании. Неприязнь старика к Пикассо стала понятна. Но Бресли сам отступил.
– Si jeunesse savait… Знаете?
– Конечно.
– Вот и все. Просто берите кисть и работайте. Это мой совет. А умные разговоры пускай ведут те несчастные гомики, которые не умеют писать.
schnapstrinkin
Воодушевившись прочитанным, ушёл работать кистями*, трепеща разбуженным фаллосом.

— *натруженных рук
butecretti
На ютубе есть экранизация 1984 года.

Genemed
«Куры! Ловите кур!» ©