Ю Несбё - Кровь на снегу



Это ни разу не детектив, как пишут, да и вообще Несбё не пишет детективов. Несбё пишет хороший криминальный экшн, к тому же данная книга интересна весьма необычным финалом. Не буду портить впечатления, просто скажу, что оно того стоит. Герой романа — наемный убийца, внезапно оказавшийся между двух огней, своего старого и нового «нанимателя».
Поделиться:

2 комментария

butecretti
— Черт вас всех подери, твою мать, блин, твою мать!

Я присел на корточки рядом с ним.

Вопрос, откуда у Пине появилась кличка, мог бы стать предметом дискуссии. Некоторые считали, что он получил кличку, потому что знал, в какое именно место надо бить девушек, если они не выполняли свою работу: в место, удар в которое причинит боль, но не увечье и шрамы на котором не слишком попортят товар. Другие считали, что это от английского слова «pine», сосна, потому что у него очень длинные ноги. Сейчас же казалось, что тайну клички Пине унесет с собой в могилу.

— О черт, хрень кака-а-а-а-ая! Блин, Улав, знаешь, как больно.
— Судя по всему, ты будешь мучиться недолго, Пине.
— Нет? Черт. Сигаретку дашь?

Я вынул сигарету у него из-за уха и вставил в дрожащие губы. Сигарета прыгала вверх-вниз, но ему удалось удержать ее.

— Ог-ог-огонь? — простучал он зубами.
— Прости, я бросил.
— Умный м-мужик. Пр-пр-проживешь дольше.
— Гарантии нет.
— Нет, ясный пень. Ты м-м-можешь завтра упасть на улице п-под колеса автомобиля.

Я кивнул:

— Кто снаружи?
— У тебя лоб вс-вспотел вроде, Улав. Жарко или стресс?
— Отвечай.
— И что мне будет за эту и-и-информацию, а?
— Десять миллионов крон, не облагаемых налогом. Или огонь для сигареты. Тебе выбирать.

Пине рассмеялся, потом закашлялся:

— Только русский. Но думаю, он хорош. Профессиональный военный или вроде того. Не знаю, он не очень разговорчив, бедняга.
— Вооружен?
— Да, еще бы.
— Что это значит? Автоматом каким-нибудь?
— Так как насчет спички?
— Это подождет, Пине.
— Немного сострадания в последний миг, Улав. — Он харкнул кровью на мою белую рубашку. — Тогда будешь лучше спать, это точно.
— И ты стал лучше спать, когда заставил глухонемую девушку работать проституткой, чтобы вернуть долг своего парня?

Пине моргал. Его взгляд был настолько ясен, как будто он испытал большое облегчение.

— А, та девушка, — тихо произнес он.
— Да, та девушка, — сказал я.
— Но ты неправильно по-по-понял ситуацию, Улав.
— Вот как?
— Да. Это она пришла ко мне. Это она захотела выплатить его долг.
— Она?

Пине кивнул. Казалось, он почти полностью пришел в себя.

— На самом деле я отказал ей. Я хочу сказать, она ведь не красавица, да и кто захочет платить за девчонку, которая не слышит, чего ты от нее хочешь? Я согласился только потому, что она настаивала. Но это же понятно: раз уж она решила взять на себя долг, значит он ее. Или не так?

Я не ответил. У меня не было ответа. Черт. Кто-то сочинил историю, а ведь моя была намного лучше.

— Датчанин! — крикнул я по направлению к лестнице. — У тебя есть огонь?

Не сводя глаз с лестницы, он переложил пистолет в левую руку, а правой рукой достал зажигалку. Мы, люди, рабы привычек. Он бросил ее мне. Я поймал ее в воздухе. Грубый чиркающий звук. Я поднес желтое пламя к сигарете и подождал, когда оно втянется в табак, но оно не колыхалось. Я подождал немного, потом поднял большой палец, зажигалка отключилась, пламя исчезло.

Я огляделся. Кровь и стоны. Каждый был занят своим делом. Кроме Кляйна, который был занят моим. Я поймал его взгляд.

— Ты пойдешь первым, — сказал я.
butecretti
Он поднял руку с пистолетом в тот самый момент, когда мы доехали до стыка рельсов. Толчок поезда заставил Брюнхильдсена взмахнуть рукой с пистолетом, чтобы удержать равновесие, и тут я начал двигаться. Я ухватился за поручень обеими руками и изо всех сил рванулся в его сторону. Я метил в то место, где брови срастались над переносицей. Я читал, что человеческая голова весит около четырех с половиной килограммов и что при движении со скоростью семьдесят километров в час она приобретает такую ударную силу, для вычисления которой требуется больше способностей к математике, чем имеется у меня. Когда я откинулся назад, из трещины в носовой перегородке Брюнхильдсена бил маленький слабый фонтан крови. Глаза его закатились, из-под век виднелись только краешки зрачков. Он расставил руки широко в стороны, как пингвин. Я понял, что Брюнхильдсен уже улетел, но, чтобы предотвратить возвращение, я схватил его за руки, то есть одной рукой вцепился в пистолет в его рукаве, как будто собирался потанцевать с ним, с Брюнхильдсеном. А потом я повторил движение, которое в первый раз принесло удовлетворительные результаты. Я сильно дернул его на себя, наклонил голову и нацелил ему в нос. Было слышно, как что-то поддалось, хотя, возможно, и не должно было. Я отпустил его, но не пистолет, и он мешком повалился на пол, а окружающие нас люди расступились в стороны, разинув рты.

Я повернулся и нацелил пистолет на парнишку в тот момент, когда гнусавый, нарочито равнодушный голос из динамика объявил остановку «Майорстуа».

— Моя остановка, — сказал я, не выпуская парнишку из поля зрения, и вынул свой пистолет из кармана Брюнхильдсена.

Глаза парнишки округлились от ужаса, а рот открылся так широко, что в него, как в какую-то извращенную мишень, так и подмывало выстрелить. Как знать, может быть, через несколько лет он придет за мной с солидным опытом и солидным оружием. Несколько лет? Эта молодежь усваивает все, что нужно, за три-четыре месяца.

Мы замедляли ход на подъезде к станции. Я пятился к дверям вагона. Внезапно в нем стало довольно свободно, люди сгрудились у стен и смотрели на нас. Ребенок бормотал что-то своей матери, а в остальном в вагоне стояла тишина. Поезд остановился, и двери открылись. Я сделал еще шаг назад и остановился в дверях. Если позади меня и были люди, желавшие войти в вагон, они благоразумно решили воспользоваться другими дверьми.

— Давай, — сказал я.

Парнишка не реагировал.

— Давай, — повторил я более четко.

Парнишка моргал, ничего не понимая.

— Пиццу.

Он сделал шаг вперед, апатично, как лунатик, и протянул мне красную коробку. Пятясь, я вышел на платформу. Я стоял там, целясь из пистолета в парнишку, чтобы он понял, что это только моя остановка. Я бросил взгляд на Брюнхильдсена. Он лежал на полу, одно плечо у него подергивалось, как будто электрический импульс в чем-то поврежденном, что отказывается умирать.

Двери закрылись.